Показания обвиняемого по ч. 4 ст. 111 УК РФ

В 2022 г. я был мобилизован на СВО, от призыва на военную службу по мобилизации не уклонялся, не струсил, и готов был погибнуть за Родину.

Защищая Родину, за свой ратный подвиг я был награждён государственной наградой – медалью Жукова.

После возвращения с фронта я получил денежную выплату за тяжёлое ранение предплечья правой руки.

В результате полученной военной травмы правая рука стала нерабочей.

Заключением ВВК я признан негодным к военной службе по категории годности «Д», что подтверждается сведениями из личного дела военнослужащего.

В этой связи, будучи с рождения правшой, после полученной в результате ранения травмы я не мог даже расстёгивать правой рукой пуговицы ширинки своих брюк, и был не в состоянии держать правой рукой свой половой член с целью прицельного мочеиспускания.

В ходе боевых действий я дважды получил акустические травмы (контузии), однако оценка этому факту при проведении военной врачебной комиссии не давалась, т.к. военный врач-психиатр анамнестическую беседу со мной не проводил и направление на госпитализацию для углублённой проверки моего психического здоровья мне не давал, соответственно, в стационарных условиях моё психическое здоровье не проверялось.

Поэтому я категорически настаиваю на необходимости назначения и проведения в отношении меня стационарной психолого-психиатрической экспертизы с включением в состав врачебной комиссии врача-нарколога для определения стадии развития моего алкоголизма и его влияния на мою психику в момент и после совершения преступления.

Возвратившись после излечения в военных госпиталях в г. __, я администрацией не чествовался, под патронаж взят не был, психологическую и психиатрическую помощь не получал, устроиться на достойную и хорошо оплачиваемую работу мне никто не предлагал, и никто не интересовался моей дальнейшей судьбой защитника Отечества.

К моему глубокому сожалению, для участия в программе «Время Героев», я не приглашался, убеждён, что по означенным выше причинам, со мной случился тяжёлый депрессивный эпизод; всё это время я был в угнетённом психическом состоянии.

Я был брошен на произвол судьбы, оставлен со своими психологическими и психическими проблемами наедине с собой, совсем не был нужен обществу.

И тогда я решил, что свалившиеся на меня проблемы можно облегчить алкоголем.

Я был при деньгах, как следствие, ко мне «прилипла» Л, царствие ей небесное, которая в скором времени стала моей любимой собутыльницей.

Так много пить со мной не мог никто.

По-человечески, я сожалею об её безвременной кончине, однако к её смерти я не имею ни фактического, ни юридического отношения.

В ходе участия в боевых действиях моя психика стала нездоровой, я сам за собой стал это ощущать, к тому же она совсем разрушилась на фоне приобретённого в боевых условиях ПТСР (посттравматического синдрома) и двух серьёзных контузий.

Это могут подтвердить мои мама и сестры, которые непосредственно общались со мной и наблюдали за моим поведением, а также эксперты при проведении в отношении меня стационарной судебно-психиатрической экспертизы, о необходимости назначения и проведения которой я категорически заявляю, т.к. психически больной человек не может быть привлечён к уголовной ответственности.

Я утверждаю о наличии у меня своевременно не диагностированного посттравматического синдрома, который относится к психическому заболеванию, мне необходимо принимать препараты по назначению врача-психиатра.

Сейчас Л не может никому рассказать, как часто я кричал из-за ужасных, почти еженощных сновидений, пугал её своими криками во сне.

Проснувшись, я практически всегда делился с ней своими снами и переживаниями, и ведал ей вот о чем: как мне каждый день снились сгнившие и разбросанные трупы, оторванные конечности моих боевых товарищей.

Очень жаль, но теперь она не сможет вам об этом рассказать.

Когда я спал, мои сны сопровождались ощущаемым как наяву трупным запахом, который словами я описать не могу, но этот запах спутать нельзя ни с каким другим. 

Увиденное мною на фронте постоянно меня преследовало, я не мог прогнать из головы мысли и воспоминания об этих ужасах.

Часто меня преследуют голоса мёртвых товарищей по оружию, подчас я слышу звуки стрельбы и взрывов.

В тот период времени все описанное снилось практически ежедневно, по этой причине я пытался снять острое психическое напряжение алкоголем. 

В настоящее время эти сны продолжаются.

Вернувшись домой с означенными военными травмами и с больным состоянием психики в виде ПТСР, я познакомился с теперь уже умершей алкоголичкой и наркоманкой Л, в течение длительного времени, а именно с __ г. по _ г. мы сожительствовали с ней в квартире моей мамы в г. __; я видел, как ей сильно нравилось по богатому пропивать и прогуливать выплаченные мне Министерством Обороны и страховой компанией деньги. 

Если бы я мог в момент знакомства с ней критически мыслить, я бы с ней не стал общаться.

Вежливо говоря, при жизни она выглядела совсем неважно, её кожа была нездорового и отталкивающего цвета, она постоянно вместе со мной выпивала; следует отметить, что в состоянии тяжёлого опьянения она часто падала с высоты собственного роста.

Угодные следствию показания потерпевшей __ являются недостоверными, к ним следует относится с осторожностью и критически.

Из-за своей недостоверности они не могут служить доказательством предъявленного мне обвинения.

Доверившись этим показаниям можно прийти к ошибке в оценке события и правовой квалификации, как следствие, к ложному выводу о моей виновности в причинении тяжкого вреда здоровью, тем более повлёкшего смерть.

То есть к неправильному применению уголовного закона.

Своими недостоверными показаниями она пытается обвинить меня в постоянных побоях, и вместо правоприменителя делает умозаключения о моей причастности и виновности в нанесении именно тяжкого вреда здоровью; давая их, она не опирается на факты, не представляет в распоряжение следствия объективные фактические данные, которые были бы в состоянии доказать эти догадки и предположительные обвинительные утверждения.

Она называет источником сообщаемых сведений непроверяемые по правилам оценки доказательств слова умершей психически больной Л, ссылаясь на то, что она при жизни сообщала своей сестре об якобы имевших место быть избиениях с моей стороны.

Пересказывая следствию непроверяемые, непроизнесённые и недостоверные слова психически больной Л, __ дала устраивающие следствие мнимые, вымышленные показания в качестве потерпевшей, заинтересованной в получении будущей денежной компенсации морального вреда в рамках гражданского иска в уголовном деле.

Этому непроверяемому и производному пересказу доверять нельзя, также и потому, что она не была очевидцев произошедшего в квартире __.

Но самое главное потому, что в этих показаниях нет ответа на простой незаданный следователем вопрос, почему она лично, как родная сестра, по «обнаруженному» ею факту побоев, своевременно и по каждому случаю описанного ею нанесения вреда здоровью в отдельности, не обращалась в полицию или медицинское учреждение для фиксирования телесных повреждений и постановки вопроса о привлечении меня к юридической ответственности?

В её показаниях не прозвучали слова о том, обращалась ли сама Л самостоятельно в больницы или в полицию в связи со случаями причинения ей телесных повреждений?

Следовательно, непроверяемый пересказ со слов (не факт, что произнесённых) умершего психически больного человека об её частых избиениях объективно не подтверждается фактами, в том числе судебно-медицинскими.

Выходит, что слова из показаний __ не подтверждены документальными следами, а причина их произнесения и придания им протокольного лоска одна – это корыстное желание обосновать дорогую цену иску в уголовном деле с обвинением в совершении особо тяжкого преступления, потому что надежда получения больших денег умирает последней, т.к. широко известно, что удовлетворённая судом сумма иска зависит и от тяжести обвинения.

Поэтому в данном случае она надеется на максимальную компенсацию из-за особой тяжести предъявленного мне обвинения.

Источник сведений, сообщённых как __, так и других свидетелей, пересказывающих непроверяемые и недостоверные слова психически больного человека, в связи с кончиной Л проверить и оценить эти непроизнесённые ею слова невозможно, сопоставить её показания со сведениями, якобы сообщёнными умершей, нереально.

Следовательно, не доказано, что _ говорила про меня все то, что про меня написано в протоколах допросов её родственников.

Поэтому сообщаемыми такого рода свидетелями сведения не проверяемы по причине смерти источника информации, на который они ссылаются в своих показаниях. 

Угодные следствию показания __ – это показания заинтересованного в исходе рассмотрения уголовного дела лица, т.к. она имеет корыстную заинтересованность в моём, не основанном на фактах, необоснованном уголовном преследовании с завышенной уголовно правовой квалификацией и возможном ошибочном осуждении по предъявленному особо тяжкому обвинению.

Причина её необоснованных предположений в показаниях проста, __ намерена заявить гражданский иск в уголовном деле для получения денежной компенсации причинённого ей морального вреда, она надеется на реальность исполнения решения суда, зная, что я ветеран боевых действий, и во время жизни Л был при деньгах.

Между тем, она подменяет своими показаниями заключение судебного медицинского эксперта; она забывает, что на принадлежащее мне единственное жилое помещение с небольшой жилой площадью, в ходе исполнения решения по гражданскому иску взыскание обращено быть не может.

На тенденциозность и недостоверность показаний ___ красноречиво указывает и то обстоятельство, что они скрыли и своевременно не рассказали следователю о факте лишения своей сестры и дочери Л родительских прав; не рассказали о причинах, побудивших суд вынести это решение; не сообщили следователю о фактах её лечения у психиатра, намеренно забыли рассказать о выставленном Л психиатрическом диагнозе, о количествах госпитализаций в психиатрический стационар.

Располагая такими сведениями следствие обязано обсудить вопрос о проведении посмертной психолого-психиатрической экспертизы в отношении Л.

Они почему-то скрыли от следователя информацию и о других заболеваниях своей сестры и дочери (ВИЧ, гепатит С, наркомания, алкоголизм).

Однако совокупность не сообщённых следователю означенных фактических сведений повлияет на оценку доказательств судом с позиции их достоверности.

В этой связи я требую назначения и проведения посмертной психолого-психиатрической экспертизы в отношении Л с истребованием истории болезни и иной медицинской документации из психиатрических стационаров, в которых она наблюдалась и проходила лечение.

Все дело в том, что изучение документальной истории прижизненного наблюдения Л у психиатра, поможет в ходе оценки доказательств судить об её непроверяемых словах с другой стороны, например, с той точки зрения, что окружающим она часто транслировала бред, или же она была склонна к болезненному фантазированию, и т.д. и т.п.

Поэтому выставленный ей психиатрический диагноз важен для оценки доказанности предварительного утверждения о моей виновности в совершении особо тяжкого преступления.

Я утверждаю, что когда мы выпивали наедине, то выпивая, она входе беседы периодически несла бред, иногда она становилась агрессивной и вела себя психически неадекватно, могла истерить и кричать на меня, у неё были эпизоды немотивированной агрессии и озлобления, и в это время она становилась опасной для себя и окружающих.

Я воспринимал её агрессивное поведение и бредовые высказывания, как опасные и непосредственно для меня, но, так или иначе, я продолжал её терпеть, никогда не имея мотива, никогда не имея цели и умысла на причинение ей тяжкого вреда здоровью, даже несмотря на допускаемое ею поведение.

Несмотря на психические отклонения в её пугающем поведении, я терпел Л как удобного для себя собутыльника, которая никогда не отказывалась со мной выпить.

При допросе потерпевшей __ эти фактические обстоятельства отчего-то не выяснялись, но много сил при составлении протоколов допросов потерпевшей и свидетелей, заинтересованных в исходе дела, в том числе заинтересованных из корыстных побуждений, было израсходовано на старательное описание производного и непроверяемого пересказа недостоверных слов по поводу якобы причинённых психически больной Лене телесных повреждений в разные дни побоев, не подтверждаемых фактическими медицинскими документами.

В показаниях ___ нет объяснений необъяснимому.

Дело в том, в скупых на слова показаниях родственников Л не приведены сведения о том, почему при постоянных побоях она оставалась со мной жить, а не ушла от меня для проживания со своими детьми дома.

Почему она не устраивалась на работу?  

Почему она вела иждивенческий и аморальный образ жизни?

Почему же она на протяжении всего нашего знакомства, сразу, будто бы после моего первого избиения, не стала привлекать меня к уголовной ответственности за побои или причинение лёгкого вреда здоровью?

Ревновать я её не мог, т.к. она плохо выглядела, была неухоженной, и от неё постоянно пахло алкоголем, и кроме алкоголя нас ничего не объединяло, никаких чувств, могущих помутить рассудок мужчины, я к ней не испытывал, полового влечения у меня к ней не было, т.к. половое возбуждение она у меня не вызывала.

При всём при этом, как бы это странно не выглядело, неприязненных отношений к ней я не испытывал.

Могу заверить, что побои, описанные в показаниях ____, не имели место быть.

Обвинительные утверждения, содержащиеся в показаниях потерпевшей и свидетелей, не подтверждаются совокупностью фактов, следовательно, они голословны.

Они не могут быть проверены фактами, они не основаны на медицинских осмотрах, и в этой связи на основе содержания показаний этих лиц нельзя сделать вывод о тяжести причиняемых в тот или иной день телесных повреждений.

Сведений о том, что члены семьи Л оплачивали или самостоятельно делали рентгеновский снимок её костей, в материалах дела нет.

Апофеозом мнимости сообщённых __ при её допросе в качестве потерпевшей информации, стало следующее, запрещённое процессуальным законом предположение, и зачем-то старательно прописанное в протоколе:

«Считаю, что Б так сильно избил мою сестру перед  г., что причинил ей телесные повреждения, от которых она скончалась. В связи с этим, желаю привлечь Б к уголовной ответственности».

В этих словах чувствуется причина их появления. И она проста.

В деле нет фактов, могущих доказать умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, иначе бы эти слова в следственном протоколе не появились, в них не было бы никакой надобности.

Но мы помним, что допрошенная __ по образованию __ , данных о наличии у неё квалификации судебного медицинского эксперта с действующим сертификатом, в материалах уголовного дела не содержится.

На этом фоне её слова выглядят совсем необычно, после их произнесения она фактически перестала быть потерпевшей, т.к. стала выдавать себя за судебного медицинского эксперта.

Во время сожительства с Л на почве нашего с ней алкоголизма, мы вдвоём, начиная ориентировочно с __ года, ежедневно пропивали выплаченные мне государством и страховой компанией деньги за тяжёлое боевое ранение правой руки.

Пили мы шикарно, как в последний раз.

Мы находились в непрерывном запое, при этом я пил только водку, несмотря на предпринятую моей мамой попытку нас «закодировать».

Мой запой длился около шести месяцев, периодически случались небольшие перерывы на пару дней, в эти дни я сильно страдал, меня трясло, я испытывал неимоверное психическое напряжение, мой мозг ничего не понимал, я был не в состоянии ориентироваться в происходящем внутри себя и вокруг меня, мои мысли были хаотичны и непоследовательны, я не мог ни на чём сосредоточиться, моё психическое состояние было отягощено ПТСР.

Я и моя мама иногда материально помогали, делали переводы как умершей, так её родственникам, поэтому они знали, что в семье есть деньги. 

Для проверки этого утверждения требую истребовать выписки о движении средств с наших банковских карт.

Я утверждаю, что вступившим в законную силу решением районного суда Воронежской области Л была лишена родительских прав.

При жизни он болела ВИЧ и гепатитом «С», в связи с этими диагнозами она стояла на учёте в Воронежском областном клиническом центре профилактики и борьбы со СПИДом (адрес: г. Воронеж, проспект Патриотов, д. 29 Б).

Я утверждаю, что она проходила лечение в психиатрической клинике, и в этой связи необходимо выяснить, добровольно или же принудительно она госпитализировалась, с каким диагнозами, указанными в выписных эпикризах, она наблюдалась в стационарных условиях, и как часто её помещали на лечение в психиатрический стационар.

Поэтому требую направить следственные запросы в учреждения здравоохранения с целью истребовании сведений о выставленных психиатрических диагнозах и истории болезни, а также в районный суд об истребовании вступившего в законную силу решения суда о лишении родительских прав.

Необходимо также истребовать сведения о фактах привлечения Л к административной ответственности из отдела МВД России по району Воронежской области, т.к. по имеющимся в моем распоряжении данным, она, плюс ко всему прочему, была наркоманкой.

 г. мы вдвоём, находились в состоянии тяжёлого непрерывного запоя в квартире, принадлежащей моей маме; сейчас я вспомнил и уточняю, что в тот день мы распили не менее двух бутылок водки объёмом 0.7 литра каждая, в этот день мы находились в тяжёлом состоянии алкогольного опьянения и отравления, плохо себя чувствовали.

Лена вела себя неважно, в этот день у неё проявлялись истеричные манифесты, и она несла бред. 

Она мне рассказывала о своих галлюцинациях.

Поэтому, начиная с  г., и в дни моего участия в следственных действиях с адвокатом по назначению, мой организм находился в состоянии выхода тяжелейшего запоя, у меня была алкогольная интоксикация, вызванная шестимесячным запоем, поэтому утверждаю, что я не мог понимать значение своих действий и руководить ими, и я не мог давать в таком состоянии достоверные следственные показания ввиду того, что мой разум был помутнён и отягощён текущим ПТСР. 

Я в принципе сильно пил последние восемь лет моей жизни.

В момент фактического задержания ночью  г. я находился в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения и отравления, отягощённого ПТСР, в момент же официального задержания 6 января я находился, как минимум, в состоянии тяжёлого похмелья, мой разум был замутнён, а мои мысли были смешаны и хаотичны.

Следственным органом не была организована своевременная и полноценная наркологическая экспертиза путём забор крови из моей вены для определения объективно точного и без погрешностей количества алкоголя в крови, несмотря на выдыхаемый мною стойкий запах спирта, к врачу-наркологу для определения экспертной степени тяжести опьянения я не доставлялся, у меня был взят лишь тест на содержание спирта в выдыхаемом мною воздухе, который, в сравнении с забором крови из вены, не может показать реальное содержание алкоголя в крови.

Утверждаю, что в ходе проведения первоначальных процессуальных и следственных действий с моим участием, я находился в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения и отравления, и по этой объективной причине, к тому же на фоне текущего ПТСР, я не мог понимать значение и смыслы разъясняемых мне процессуальных права, я не мог руководить своими действиями и воспринимать советы своего защитника по назначению, и по этим причинам давать достоверные и точные, с упоминанием важных деталей, показания по существу подозрения и обвинения.

В моих первоначальных показаниях присутствуют как реальные, так и мнимые описания истории того злополучного дня.

Больше того, находясь в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения и отравления, я не мог сообщать под следственные протоколы достоверные сведения, т.к. сообщаемые мной сведения были искажены моей разрушенной алкоголем психикой по причине похмельного синдрома и расшатанного сознания запойного алкоголика, страдающего нарушением психики в виде ПТСР; длительное и без всяких перерывов разрушение моей психики ежедневными большими дозами крепкого алкоголя усугублялось на фоне ранее полученных мною в ходе СВО психологических, психиатрических и акустических травм (контузий).

В этой связи моё недостоверное признание вины в умышленном нанесении тяжкого вред здоровью может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении моей виновности совокупностью имеющихся по уголовному делу доказательств (ч. 2 ст. 77 УПК РФ).

Полученное от меня в описанном состоянии моего здоровья признание нельзя признать допустимым, и в любом случае, по означенным причинам, сведения из этого признания являются недостоверными, это признание не может подтверждать мою вину именно в причинении умышленного тяжкого вреда здоровью.

Кроме того, признание в протоколах с моим участием о причинении тяжкого вреда здоровью, не подтверждается совокупностью фактических сведений, т.е. совершенно не доказано.

Соответственно, не все отражённые в протоколах с моим участием сведения находятся в области реальной действительности, многие из них находятся в области мнимой действительности.

Многие из этих сведений нефактические.

Доказательствами могут быть только фактические, а вовсе не любые сведения.

В силу статьи 5 УК РФ и согласно установленному этой нормой принципу вины, я могу подлежать уголовной ответственности лишь только за те общественно опасные действия и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена моя вина; объективное вменение, то есть уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, в силу закона не допускается.

В данном случае причинённый моими побоями вред здоровью не связан с фактом наступления смерти Л и с судебно-медицинской причиной её смерти.

Следовательно, я не могу нести уголовную ответственность по ч. 4 ст. 111 УК РФ.

Необходимо отдельно давать юридическую оценку двум фактам падениям Л с высоты собственного роста, повлёкшим по неосторожности её смерть.

К этим падениям Л я совершенно непричастен.

Эти факты не относятся к моим действиям.

Падения с высоты собственного роста не являются причиной предшествующих этим падениям действиям.

Эти факты не находятся в состоянии объективной связанности с моими предшествующими этим падениям действиям.

Требуется дать самостоятельную юридическую оценку ранее состоявшемуся факту нанесения Л лёгкого или средней тяжести вреда здоровью.

Требуется отграничить эти факты от факта причинения тяжкого вреда здоровью, произошедшего в результате её двух падений и соударений головой об предметы мебели.

Положения о принципе вины и о необходимости толкования неустранимых сомнений в виновности в мою пользу предусмотрены частью 3 статьи 49 Конституции Российской Федерации.

Я виновен не в том объёме, в котором меня сейчас обвиняют.

В соответствии же с частью 1 ст. 88 УПК каждое доказательство подлежит оценке с точки зрения относимости, допустимости, достоверности, а все собранные по уголовному делу доказательства в совокупности – достаточности для разрешения уголовного дела.

Утверждаю, что моя вина в совершении умышленного преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 111 УК РФ, не доказана достоверными показаниями незаинтересованных в исходе дела лиц, и помимо того, она исключается в силу требования ст. 8 УК РФ по причине отсутствия обязательного юридического признака состава преступления в несовершённых мною умышленных действиях, которые не могли причинить тяжкий вред здоровью, а именно отсутствие субъективной стороны состава в виде прямого или косвенного умысла на причинение тяжкого вреда здоровья Л.

Я не причинял при побоях (при нанесении левой рукой удара и пощёчины ладонью) тяжкого вреда здоровью как такового.

Максимум, эти мои действия могли причинить либо лёгкий, либо средней тяжести вред здоровью.

Утверждаю, что я не причастен к нанесению ударов, причинивших тяжкий вред здоровью, которые могли стать непосредственной причиной причинения такого вреда здоровью, и повлекли по неосторожности смерть Л в результате её падений не от ударов, а от соударений головой об предметы мебели.

Утверждаю, что ни прямого, ни косвенного умысла на причинение тяжкого вреда здоровью у меня не было; в силу состояния тяжёлого опьянения и разрушенной к тому времени больной психики, в результате шестимесячного запоя и полученных во время боевых действий контузий, на фоне ПТСР, я не желал причинить ей тяжкий вред здоровью; в силу состояния тяжёлого опьянения и разрушенной больной психики, в результате шестимесячного запоя и полученных в ходе боевых действий контузий, на фоне ПТСР, цели причинить тяжкий вред здоровью у меня не было, и такую цель перед собой я ставить не мог; в силу состояния тяжёлого опьянения и разрушенной больной психики в результате шестимесячного запоя и полученных во время боевых действий контузий, на фоне ПТСР, мотива причинить тяжкий вред здоровью у меня не было, по изложенным выше причинам я не мог её ни к кому ревновать; в силу состояния тяжёлого опьянения и разрушенной больной психики, в результате шестимесячного запоя и полученных в ходе боевых действий контузий, на фоне ПТСР, я не осознавал общественную опасность своих действий; в силу состояния тяжёлого опьянения и больной разрушенной психики, в результате шестимесячного запоя и полученных во время нахождения на СВО контузий, на фоне ПТСР, я не предвидел возможности или неизбежности наступления общественно опасных последствий, и по названным причинам я не мог желать их наступления.

Утверждаю, что в силу состояния тяжёлого опьянения, разрушенной в результате шестимесячного запоя и войны больной психики, и полученных на фронте контузий, на фоне ПТСР, я не осознавал общественную опасность своих действий; в силу состояния тяжёлого опьянения, разрушенной в результате шестимесячного запоя и больной психики, и полученных на фронте контузий,  на фоне ПТСР, я не предвидел возможности наступления общественно опасных последствий и по обстоятельствам дела не мог их предвидеть; я не желал их наступления, и в силу состояния тяжёлого опьянения и разрушенной в результате шестимесячного запоя и больной психики и полученных в результате боевых действий контузий, на фоне ПТСР, я сознательно не допускал эти последствия; в силу состояния тяжёлого опьянения и разрушенной в результате шестимесячного запоя и войны больной психики и приобретённых акустических травм, на фоне ПТСР, я не относился к последствиям безразлично.

Вменяемые следственным органом последствия не могли произойти и наступить из-за несильного удара левой рукой куда-то в правую верхнюю часть туловища в области правого плеча либо по лицу, т.к. Л совсем не по причине этих ударов дважды ударилась головой об тумбу либо металлическую трубу столешницы намного позже по времени, уже после произошедшей ссоры, и не от этого удара, а уже спустя длительное время, то есть именно тогда, когда она ночью вставала в туалет.

Я не мог наносить сильные удар (удары), причинившие тяжкий вред здоровью, своей левой несильной нерабочей рукой. Удар и пощёчины были несильными.

Угрозы убийством или угрозы причинения тяжкого вреда здоровью как до этой даты, так и непосредственного  г. я в адрес Л я никогда не высказывал и не мог высказывать ввиду отсутствия у меня мотива на высказывание означенных угроз.

Неосторожное причинение смерти возможно лишь моментально, а не спустя время.

Для квалификации содеянного по ст. 109 УК РФ и отграничения неосторожного причинения смерти от иных преступлений важно установить, что смерть потерпевшего наступила именно в результате неосторожных действий, которые объективно не были направлены на лишение жизни или причинение серьёзного вреда здоровью, что устанавливается исходя из орудий и средств совершения преступления, характера и локализации ранений, взаимоотношений виновного и потерпевшего и иных обстоятельств дела.

Поэтому уголовно-правовая квалификация моих действий по ст. 109 УК РФ исключается.

Я видел два падения пьяной Л с высоты собственного роста, и случившихся двух соударений в результате её двух самостоятельных падений головой об тумбу и металлическую трубу-основание столешницы журнального столика.

Уголовно-правовая квалификация моих действий по ч. 4 ст. 111 УК РФ при таких фактических обстоятельствах дела может быть основана лишь только на предположении (которое, как видно, наглядно подтверждается показаниями потерпевшей и других допрошенных родственников Л), а не на фактах, что запрещено уголовно-процессуальным законом.

Утверждаю, что в другой день, а именно  г. Л была подвергнута сильным побоям на улице неустановленными лицами, об этом она сама мне рассказала, после этого события она жаловалась на плохое общее самочувствие и конкретно на боли в голове.

Последствия этого избиения видела свидетель , встретившая её после этого события, которую необходимо допросить.

Утверждаю, что тяжкие телесные повреждения, причинённые Л г., либо в любой из других дней (о которых известно из недостоверного пересказа психически нездоровой потерпевшей), в результате её избиения неустановленными лицами, либо в результате её неоднократных самостоятельных падений по причине её постоянного пьянства, тоже стали причиной наступления смерти в ночь с на.

К этим действия и казусам я непричастен.

Смерть наступила не от моих несильных ударов г., нанесённых при потасовке в квартире, а от последующих роковых падений пьяной Л с высоты собственного роста, когда она уже позже вставала с кровати, затем два раза падала, и в результате падений дважды произошло соударение её головы с тумбочкой, стоящей напротив дивана справа у окна, либо соударения её головы об металлическую стойку столешницы журнального столика (когда после первого удара головой об столешницу, столешница упала и оголилась металлическая труба, на которую затем она практически сразу второй раз упала головой при падении), расположенного справа от дивана.

В моменты нанесения несильного удара левой рукой и пощёчины она головой об тумбочку или металлическую стойку столешницы в квартире не ударялась, в районе тумбочки или на металлическую стойку столешницы она не падала, т.к. её падение на тумбочку и об металлическую трубу-стойки столешницы произошло позже по времени, и не было объективно связано с физическим воздействием с моей стороны, т.к. я в это время лежал на диване.

Мои показания о нанесении ей побоев (нескольких ударов) сомнительны, т.к. доказано, что я правша, и моя правая рука является нерабочей по причине полученной мною военной травмы правого предплечья и перенесённых впоследствии на руке операций.

Моя левая рука не обладает силой для нанесения сильных ударов и причинения тяжкого вреда здоровью, во время первоначальных следственных действий я сказал, что ударял её со значительной силой, но это неправда, и я себя оговорил, как больной ПТСР, находящийся под воздействием состояния сильного похмелья и разрушенной психикой.

Разграничить телесные повреждения, полученные Л г., либо в любой из других дней, и которые привели к тяжкому вреду здоровья, от несильных ударов именно  г., которые, как я утверждаю, не причинили тяжкого вреда здоровью ввиду отсутствия умысла на его причинение, не представляется возможным.

Утверждаю, что причинение неизвестным следствию лицом г., либо в любой из других дней, тяжкого вреда здоровью Л, повлёкшего наступление её смерти около  г., не исключается.

Нельзя без предположений судить, какие из ударов были нанесены левой рукой, а какие правой рукой.

Нельзя без предположений судить и о том, был ли в результате несильного удара левой рукой и пощёчин причинён тяжкий вред здоровью.

Если при избиении  г., либо в любой из других дней, рабочей (ударной) рукой неизвестного лица была его левая рука, то от нанесения ударов неустановленным лицом своей левой рукой (более сильной по сравнению с моей несильной левой рукой), по правой стороне головы и (или) туловища Л могли образоваться следы телесных повреждений, причинивший тяжкий вред здоровью, и спустя время повлечь смерть или привести Л к потере сознания ночью  г. (к потере сознания в момент, когда она самостоятельно дважды упала с высоты собственного роста), т.к. неустановленное лицо, нанёсшее такой удар, должно быть левшой, и больше того, боксёром с поставленным ударом левой рукой.

Не доказано, какой именно вред здоровью причинили телесные повреждения, нанесённые моей левой рукой в ходе ссоры и побоев  г.; достоверно не определена сила этого удара.

Не доказано, что тяжкий вред здоровью, повлёкший смерть, причинён именно от удара моей левой руки, а не левой рукой неустановленного лица  г., либо в любой из других дней иным лицом.

К этим двум падениям и вызванным ими соударениям головой об тумбочку либо об металлическое основание столешницы журнального столика, я не имел никакого отношения.

Эти падения моей волей не охватывались, и я в этом момент физически находился на расстоянии от неё, лежал на диване.

Эти падения никак не связаны с моими действиями ориентировочно за пару часов до них.

Телесные повреждения, полученные Л в квартире в ходе побоев вечером 4 января 2026 г., не могли стать причиной причинения тяжкого вреда её здоровью, и не находятся в причинно-следственной связи с повреждениями, от которых наступила смерть.

Легкие или средней тяжести телесные повреждения, полученные Л в квартире в ходе побоев  г. около 00 часов 00 минут, не находятся в состоянии объективной связанности с фактом двух ударов головой об тумбочку, либо об металлическое основание столешницы журнального столика при падениях с высоты собственного роста, которые произошли примерно в  часа минут  г., когда я лежал на диване.

Утверждаю, что я не мог левой рукой нанести сильный удар или пощёчины, которые могли причинить тяжкий вред здоровью, последствием которых стала смерть Л.

Её два дальнейших падения и соударения о столешницу и ей металлическое основание не зависело от ранее нанесённых ударов, причиной падения было исключительно пьяное состояние.

Утверждаю, что при осмотре места происшествия, на внутренней левой стенке тумбочки, посередине, должны были быть обнаружены следы падения и возможного ударения об тумбочку, сфотографированы и описаны прилипшие к внутренней стенке тумбочки с левой стороны куски кожи с обильными сгустками крови и волосами.

Утверждаю, что смерть наступила именно от самостоятельных соударений головой об тумбочку либо об металлическое основание столешницы в результате двух падений Л с высоты собственного роста; это падение не находится в состоянии объективной связанности с фактом применения мною физической силы при нанесении несильных побоев в ходе потасовки за несколько часов до этого, то есть в другое время.

Между этими событиями нет причинно-следственной связи.

Смягчение квалификации повлечёт значительное уменьшение денежной суммы, выплаченной в счёт компенсации морального вреда по гражданскому иску потерпевшей.

В этом потерпевшая и другие родственники совсем не заинтересованы, поэтому в своих показаниях и ссылаются на не проверяемые и недостоверные слова умершей психически больной Л.

Таким образом, в моём уголовном деле наличествуют означенные обоснованные сомнения как в моей виновности, так и в моей причастности к совершению преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 111 УК РФ.

При таких фактических обстоятельствах? уголовное преследование, как не имеющее судебной перспективы с таким особо тяжким обвинением, необходимо переквалифицировать на ст. 115 УК РФ либо на ст. 112 УК РФ, т.к. в силу ч. 4 ст. 302 УПК обвинительный приговор, да и вердикт присяжных заседателей, не может быть основан на предположениях о совершении мною преступления, предусмотренного ч. 4 ст. 111 УПК РФ, и постановляется лишь при условии, что в ходе судебного разбирательства моя виновность в совершении преступления подтверждена совокупностью исследованных судом фактических сведений.